“ВІСТІ” продовжують публікувати матеріали, написані переселенцем з Харкова Зауром Тугановим (далі мовою оригіналу).
Это история внутренних переселенцев, записанная в форме диалога, без сквозных авторских суждений, без вмешательства с нашей стороны. Саша и Лена, только их голос как одно целое. Очищенный от мусора затертых вопросов, он не нуждается в поддакивании извне, не требует поощрений, не выпрашивает сострадания. У него все полномочия документа, он свидетельствует о времени после 24 февраля 2022 года, осмыслить и осознать которое нам еще предстоит. Понять его, впрочем, мы сможем лишь после того, как это время умрет, не раньше: «прошлое можно читать именно потому, что оно мертво», заявила однажды Зьюзен Зонтаг, и была права. Наш же минимум на сегодня – слушать и запоминать.
Саша и Лена – интеллигенты не по роду занятий (он – инженер-конструктор, она – медик), а по интуитивно угадываемой, почти музыкальной созвучности друг другу. Вопреки тяжелым испытаниям, они не очерствели и не скатились в мелочное брюзжание. В их самоиронии, легком взаимном подтрунивании чувствуются одновременно сила и хрупкость, ясность ума и боль. Страх рассеялся, но не исчез. Вопрос, как с этим жить дальше, остается, по всей видимости, открытым.
С. – Мы из поселка Восточный, знаете? Это часть большого промышленного района Харькова, почти окраина.
Л. – Раньше он назывался поселок Молотова.
С. – Да. Что бы это ни значило.
Л. – Я была на работе, когда все началось. В пять утра 24-го Саша с Евой еще спали, а у меня заканчивалось дежурство.
С. – И с самого утра пошли первые взрывы. Сначала где-то далеко, а потом… Помню, я отказывался верить своим ушам, строил какие-то нелепые предположения, рассуждал, как мне казалось, рационально… А потом ракеты и снаряды стали ложиться слишком близко, и тут уже все сомнения отпали разом.
Л. – Мне не верится, что я дожила до сегодняшнего дня. В голове не укладывается, как это могло произойти, что этому способствовало… Я работаю… работала в хосписе, а там исключительно лежачие пациенты, которые уже никогда…Минутку…
С. – Все в порядке.
Л. – Так вот, я в то утро была еще на работе, отдежурила 23-го, а 24-го в пять утра все началось. Я повторяюсь, кажется… Меня лихорадило от ужаса, я боялась, что сейчас ракеты и бомбы начнут падать по всему городу, и все мы умрем под завалами. В пять утра… Несколько дней еще ходила на работу, но больше не могла. Потом мы с Сашей и Евой всегда были вместе.
С. – Все дело в людях, вы же понимаете… Им нужны мы, они все это затеяли, чтобы нас не было. Мы жили, растили детей, на что-то надеялись, а для них такой порядок вещей неприемлем. Категорически враждебен. Они уверены, что мы живем назло им, поэтому нас нужно убить, забросать этими… кассетными и крылатыми железками. Но я, собственно, о другом. Знаете, есть люди, живущие по принципу: чему быть, того не миновать…
Л. – Это совсем не про меня…
С. – …Их внутренняя свобода согласуется с этим принципом, вырастает из него. Наверное, фатализм рождается из личного опыта… Однажды я увидел точащий прямо из асфальта реактивный снаряд, по сути ракету. Он не взорвался, а вошел в асфальт и торчал посреди дороги, как согнутый палец, таким как бы предостережением… Понимаете, это была чья-то смерть, но что-то в ней не сработало. Отложенная гибель, да?.. Кто знает, моя это смерть, или чья-то еще, и вот она здесь, ее можно потрогать… Странное и жуткое зрелище. но если разобраться… Поймите меня правильно, война ни к чему хорошему не приводит, но иногда она открывает тебе глаза на вещи, которыми ты раньше пренебрегал. Как хотите, но мы лишены выбора, все уже решено, с самого начала…
Л. – Саша!..
С. – Это важно, особенно сейчас, когда… Я усвоил одну мысль, не помню, кто ее сформулировал. Итак, фатум означает: в каждом человеке есть нечто, недоступное исправлению. Это нечто нельзя научить ничему. Теперь ясно?
Л. – Нет! Ничего не ясно. Да что с тобой?
С. – Ладно, забудьте… Лен, ты помнишь, как 25-го, на второй день, российские танки ехали по Московскому проспекту? [Самая длинная улица города, теперь переименована в проспект Героев Харькова. З. Т.]
Л. – Еще бы не помнить. Ехали прямо на нас, целая колонна, с лязгом, грохотом… А я тогда взяла и захлопнула форточку.
С. – Ты молодец.
Л. – А потом ВСУ развернули их на сто восемьдесят градусов.
С. – Давайте, наконец, подойдем к главному. В двух шагах от нашей пятиэтажки находится школа-интернат для одаренных детей, их собирают по всей Харьковской области. Это дети, чьи способности, скажем так, значительно выше среднего уровня.
Л. – Детки живут и учатся в школе с понедельника по пятницу, а на выходные родители забирают их домой. Это такое учебное заведение, где все предусмотрено для круглосуточного режима, есть учебный и спальный корпуса, столовая, разумеется. И подвал, в котором мы прятались. То есть, я хочу сказать, прятались все, кто искал укрытие, и мы были в их числе. Люди спускались в подвал, чтобы пересидеть воздушную тревогу, неважно, откуда они прибыли и где живут. И все были накормлены, что важно. Такая чуткость со стороны школьного персонала выше всяких похвал, огромное спасибо этим великодушным людям.
С. – У нас в квартире побило осколками окна, когда бомбили двор. Старые деревянные рамы в подъездах вырвало с мясом. Припаркованные во дворе машины сгорели либо полностью, либо частично, но так или иначе повреждены были почти все. Наш «форд» спасло то, что накануне я оставил его за углом… После этого мы поняли: еще один такой обстрел, и выехать будет не на чем.
Л. – Люди массово стали уезжать в конце февраля. Точно могу сказать, что со 2 марта включительно русские уже регулярно бомбили наш район – видимо, пристрелялись. И вот как раз 2 марта мы сами наблюдали, как целые семьи идут куда-то с чемоданами, семья за семьей, вереницами, с детьми, с животными… Выезжали на автомобилях… ах, вы бы видели эти машины – с оторванными крыльями, без бамперов, некоторые просто как решето, живого места нет…
С. – Если придерживаться фактов, русские и до 2 марта вели интенсивный огонь. Бомбили вблизи от нашего дома, вокруг школы-интерната, бессистемно, что называется, палили в белый свет. Так они признавались нам в любви, надо полагать… Было страшно, но страх за Еву, нашу двенадцатилетнюю дочь, вытеснял все прочие переживания. Имущество, деньги, квартира, наши с Леной жизни – ничто по сравнению с жизнью ребенка.
Л. – Я тогда жила в постоянном страхе, но от страха за Еву можно было сойти с ума. Я в точности могу описать те моменты, когда была близка к помешательству. Но говорить об этом не стану, ни за что…
С. – Та проклятая ракета, что засела в асфальте… Утром я вышел за продуктами и увидел не только ее. Там вокруг много двухэтажных жилых домов старой постройки, так вот у них от взрывов подняло крыши. Их совсем недавно отремонтировали, и весь этот новый профнастил буквально встал дыбом. Со столбов свисали оборванные провода, повсюду валялись куски оконных рам, обломки непонятно чего, наверное, мебели…
Л. – С первого дня войны родители приезжали в школу, чтобы забрать своих детей. Одни приезжали сразу, другие, особенно те, кто жили на захваченных территориях, долго не могли добраться, поэтому процесс растянулся на неделю или около того. Мы все это видели. Детей забирали, а школу постепенно заполняли люди из окрестных домов, из других микрорайонов, семьями и поодиночке. Принимали всех, делились, чем могли. В корпусах были комнаты, одну выделили нам.
С. – В подвал спускались во время воздушных тревог. Похоже, он с самого начала задумывался как укрытие. Трудно определить. Это несколько странное помещение с двумя выходами, обложенное плиткой сверху донизу, с какими-то то ли подсобками, то ли каптерками, не знаю…Есть две душевые и пара классов, судя по табличкам. Вдоль стен расставлены стулья. Вот, пожалуй, и все.
Л. – В комнатах было по четыре кровати. Все мы ложились одетыми, в куртках и обуви, а во время тревоги бежали в подвал. Одну ночь я провела там, потому что уже физически не могла подняться по лестнице – у меня случился приступ панической атаки, безотчетного ужаса, меня как будто паралич разбил…
С. – И поэтому ты меня прогнала…
Л. – Чтобы ты был рядом с Евой, а не шатался ночью по подвалам… Кстати, две или три семьи вообще не покидали подвала. Дети спали на стульях, их мамы устраивались, как придется. Господи… Поначалу мы наведывались домой – наскоро принять душ, что-то приготовить, а потом уже никуда не ходили. Скажу о себе: временами мне ничего не хотелось, было желание забыться, исчезнуть. Страх, постоянное ожидание самого худшего в любую секунду стали рутиной, чем-то вроде угрей на лице… В подвале, когда стены вибрируют, а двери ходуном ходят, страх специфический. Ты понимаешь, что глубже уже нельзя, и единственный путь к бегству – наверх, навстречу бомбам. Тут ничто не вытолкнет тебя из сна, как в ночном кошмаре, потому что все это наяву. Хочешь, щипай себя, хочешь, кусай…
С. – Один-один.
Л. – Школьные повара, которые всех кормили, тоже были со своими семьями. Вот уж кого не занимала мистика.
С. – Зато психолог творила маленькие чудеса на практике. Штатный школьный психолог, она объясняла, как держаться в экстремальных ситуациях, как вести себя, как правильно дышать, и даже как ходить. Стихийный курс самоконтроля. И, представьте, этот тренинг успокаивал, помогал собраться.
Л. – Ева отгородилась от войны, от всего этого ужаса на свой манер – ушла в смартфон, в общение с друзьями. Виртуальность с ее соцсетями была для Евы таким же убежищем, как для нас – школьный подвал с рядами стульев. На мой взгляд, дети воспринимают происходящее, в том числе войну, как игру. И, может быть, их испуг – от растерянности. С ними играют в обход правил, меняют условия на ходу. Дети чувствуют себя обманутыми. Убитые люди, кровь – это не по правилам, это нечестно. Взрывы – тоже, потому что слишком громко. И так далее. Это страшная игра, такой себе финальный квест… квест… гляди-ка, я знаю это слово…У детей бывает самая неожиданная реакция на…
С. – На входящие обстоятельства.
Л. – Одна девочка рассказала о том, что с ней произошло. Ее рассмешила война. Мир взбесился, она выдала ответ. Два или три дня она хохотала при малейшем соприкосновении с реальностью. Котлета на тарелке, взрыв на улице, кошка, лицо матери – все вызывало истерический смех. Бедняжка… Люди смотрели и ничего не понимали, а ребенок покатывался со смеху. Знаете, это как рвота… А потом все прошло.
С. – Ну а там, в школе, все было гораздо прозаичней. Дети обычно группировались, придумывали себе какие-то понятные игры, болтали, смеялись, капризничали. Случалось, конечно, всякое, бывало, они плакали, кричали… Когда прилетало совсем близко, тряслись стены и пол, свет мигал, из дверей валили клубы известковой пыли… Дети были очень напуганы. Очень напуганы… Ева в такие моменты искала поддержку в нас, а мы, увы, мало что могли ей предложить…
Л. – Ну, я так точно не пример самообладания. Что есть, то есть.
С. – Перестань. Если бы не ты…
Л. – Зато теперь мы здесь. В Новых Санжарах. Для нас Полтавщина стала землей обетованной, простите за патетику. Только вот… До сих пор передо мной как будто стена. Я пытаюсь что-то спланировать, чем-то воодушевиться – и ни в какую. Не вижу ни «потом», ни «завтра», и все тут. Никаких отсрочек. Ни будущего, ни перспектив… они все отняли, вытоптали… Общаюсь с людьми, там то же самое – впереди пустота, отчаяние, копоть и дым… Верите, нет, раньше я была такая злюка, заводилась по любому поводу, а теперь мне все по барабану. В сравнении с войной, пропади она пропадом, прежние счеты, обиды кажутся ничтожными, мелкими неурядицами. Так и запишите… Саш, Ева во дворе? Я ее не вижу.
С. – Была во дворе.
Л. – Пойдем, расскажешь мне про фатум. У тебя десять минут.
