У редакції «Вістей» з’явився новий дописувач – переселенець з Харкова Заур Туганов. Тимчасово він проживає у селі Стовбина Долина Новосанжарської територіальної громади. Квартира Заура у Харкові постраждала від ворожих обстрілів, тому чоловік знайшов прихисток на Полтавщині. У свій час він працював журналістом у регіональних харківських виданнях. Переживши жахи війни, Заур написав замальовку про початок війни, детально описавши свої відчуття, емоції та ставлення до цієї трагедії. Свій матеріал автор попросив подати мовою оригіналу, тому ми зробили виняток для нашого нового друга. Переконані, що наші читачі з розумінням поставляться до такого кроку.
Сперва была растерянность – они все-таки пошли на это… Когда мы еще не научились жить под обстрелами, пока не интегрировались в акустику бомбардировок, нам казалось, что все это вздор, мистификация, что наверху созвонятся, переговорят, найдут компромисс…
Стоило выйти на улицу, как иллюзий и след простыл. У харьковчан изменилось выражение лиц, и для меня оно навсегда останется «февральским» – с него все началось, именно эта перемена обосновала всю глубину постигшей Украину трагедии.
Лица… Иные были непроницаемы, как иероглифы, иные звали на помощь; презрительные, насмешливые, подстрекательские, смиренные, – и неотличимые одно от другого. В этом февральском свете на них отпечаталось все, и даже больше, нечто несводимое к словам. Они зримо констатировали факт нашествия, их можно было читать как текст.
В тот день мне нужно было попасть в центр города, не вспомню точно, за какой надобностью. Ближайшее метро находилось в двух шагах, и я направился туда, совсем позабыв о решении местных властей. Общественный транспорт не работал, станции метро использовались как укрытия, и как это вылетело у меня из головы, трудно сказать. Думаю, всему виной пожилой собачник, выгуливавший своего йоркшира – эта счастливая парочка, казалось, отменяла угрозу с воздуха, а вместе с ней и базовый инстинкт самосохранения.
В метро у турникетов дежурили полицейские с автоматами, и тут все стало яснее ясного. Я был вынужден спросить, работает ли метро, и удостоился весьма недвусмысленного взгляда. Полицейский протянул руку: «Вон туда посмотрите». На обеих колеях неподвижно замерли электрички. Все пространство перрона было заполнено людьми, и отсюда, сверху, в скудном освещении было не разобрать, что там происходит. Насколько плотно друг к другу сидят люди, и сидят ли они вообще? Кто-то, может быть, лежит? «Там женщины и дети, – сказал полицейский. – И старики». Поразила тишина в этом битком набитом зале – не предписанная, как в церкви, а вынужденная, исходящая из самой логики спасения. В этом смысле вполне мирские своды перрона представлялись куда больше храмом, чем самый величественный собор.
А еще – запах валидола, бьющий оттуда, снизу… Полицейский сказал: «Езжайте на такси».
Февральский Конный рынок, тогда еще с целыми витринами, кажется, не заметил прихода большой войны. Нет, на уровне административном он среагировал безупречно – закрыл питейные заведения, несмотря на возросший спрос. В первые дни после 24 февраля в супермаркеты выстраивались огромные очереди, и нужно было успеть до 16.00 – в четыре пополудни магазины прекращали работу.
Рынок на то и рынок, чтобы в свободное от моральных предрассудков в рабочее время поспевать за конъюнктурой. Цены взвинчивали безбожно, иногда в разы (вот почему народ устремился в магазины), хотя понимали, что многие не сегодня-завтра имеют все шансы лишиться законного заработка. Так что, пожалуй, уловил запах пороха наш Конный, держал нос по ветру, но предпочитал помалкивать. За него, впрочем, сполна отдувался ценник, и не столько он был про денежки, сколько про соучастие…
И вот я забрел сюда, чтобы побыть среди людей и по возможности купить сигарет. Раз за разом где-то ухает, а торговцы и бровью не ведут, все у них как всегда: скучают, смеются, мусолят купюры, плетут небылицы. Мысли носятся как рваная бумага: «…на кой им теперь деньги?.. все обесценилось, потеряло смысл… почему эти люди здесь?..».
Торговля как анестезия – нейтрализует животный страх, блокирует панику. Харьковский торговец неуязвим, поскольку сам всю жизнь сражается – до последнего клиента. Ему покровительствуют высшие силы, пока он при деле, а если пожалует смерть, он без труда заговорит ей зубы.
…Ум за разум заходит в базарной толчее от обрывков фраз; они лжесвидетельствуют, уклоняются от главного. Куда делся негодующий обыватель, почему не слышно проклятий в адрес «русского мира»? В давке глаз выхватывает надпись на чьей-то груди: «Путин, иди нах…», она надвигается и превращается в «Just do it»…
Гермес заботится и о нас, грешных, жмущихся к лицевой стороне прилавка. Для нашей безопасности он придумал очередь, и ей тоже нипочем канонада. Встать в очередь за сигаретами – все равно что влезть в бронепоезд… На первых порах дело шло из рук вон скверно: брали много, с запасом, поэтому «благородные» марки исчезли мгновенно и бесследно. Затем воцарилась тревожная пауза, которую нечем было заполнить, а уже после в городе зажурчал ручеек молдавского контрафакта – копий без оригинала. Час в ожидании этого волшебного курева, издали напоминающего «Кэмэл», пролетел незаметно. Очередь не хотела расходиться – всем было интересно узнать, чем закончится поединок двух мужчин, несколько небрежно одетых, но в целом вполне интеллигентных. Те спорили и ни на кого не обращали внимания. Диалог велся на повышенных тонах и состоял из жарких, язвительных мировоззренческих выпадов, подкрепленных оксфордским матом. Они стояли на общих позициях относительно ядерного разоружения и смертной казни через повешение, но расходились в вопросах членства Украины в НАТО, языка, Крыма и, если я верно расслышал, папской унии. Поочередно ссылались на Зеленского, Байдена, Путина, Эрдогана. Потом перешли на личности… Апелляции к мировым лидерам канули в пустоту: непостижимо, но спорящие ни словом не обмолвились о только что развязанной войне – о полномасштабном вторжении РФ в Украину, о том, что буквально на их глазах, в нескольких кварталах отсюда, здесь и сейчас рушится выстраданная ими же мирная жизнь. Ни словом не обмолвились. Чудны дела твои, Харьков…
В разных концах города гремели взрывы, когда один из мужчин, отбросив риторику, толкнул другого и вдогонку пнул ногой его сумку. Тот поплелся на свое место в очереди, и вдруг бросил через плечо, будто вспомнив: «Сначала убей русского в себе, деятель…». Какой смысл вкладывал он в это свое высказывание, ведомо ему одному. У меня есть с полдюжины версий, и боюсь, все они правильные… Тот, что дал волю рукам, купил сигареты и встал неподалеку. Закурил. Ждал, когда подойдет очередь второго. Помог уложить сигареты в сумку. Ушли они вместе…
Заур Туганов, г. Харьков.
